Притворщик.

Информация о материале

Категория: Рассказы

Создано: 03.10.2011, 15:36

Гэбриэл последний раз коснулся пальцами клавиш и слегка откинулся назад. Прощальный аккорд золотистым блеском повис в воздухе, долго еще плавно парил среди полутьмы небольшого клуба на одной из центральных улочек города. Он положил руки на клавиши, и стал постепенно отключать синтезатор. Его широкие, массивные ладони на удивление легко парили над бесчисленными клавишами и кнопками, опровергая суждение о том, что силовые упражнения и музыка мало совместимы.
Гэбриэл знал в этой жизни только два увлечения. Первым была музыка, вторым - бодибилдинг. Оба этих несходных занятия удивительным образом отражались и на его внешности, и на его образе жизни. Он был очень высоким, мощным, с превосходно развитой рельефной мускулатурой. Очертания лица были такими же, как у бесчисленных посетителей тренажерных залов - тяжеловесный подбородок, развитые скулы. Но при этом одет он был со всем присущим богеме шиком и "художественным" беспорядком, носил длинные волосы, только на тренировках собирая их в "хвост", чем резко выделялся среди своих сотоварищей - коротко подстриженных, аккуратно одетых.
Он неплохо играл на гитаре и исполнял песни собственного сочинения, удивительно хорошо подражая французским шансонье прошедших годов. Но чаще он выступал с маленькими шоу - как раз вот на такое небольшое кафе-клуб. Тема всех шоу, как и названия его электронных композиция, была всегда одна и та же: вампиры. Темная романтика. Его псевдонимом было имя Дракулы, музыка была мрачной и тяжелой, но в меру, и удивительным образом могла сочетать в себе средневековые странноватые ритмы и попсовую доступность любому слушателю. В черном костюме, частично стилизованном под средневековье, с легким макияжем, делающим лицо пронзительно бледным, а глаза чернее, чем на самом деле, он производил неизгладимое впечатление на многих слушателей. Чаще, впрочем, на слушательниц. Самые утонченные поклонники стиля готической музыки оценивали его выступления весьма лестно.
Несмотря на отъявленную мрачность сценического имиджа, Гэбриэл на самом деле не был ни мрачным, ни загадочным. Он просто играл роль - третьим его увлечением, не реализованным не в силу отсутствия таланта, а по иным причинам, был театр. Играл, но не вживался. И после своих выступлений он обычно сидел вдалеке от сцены, которую уступал прочим исполнителям, пил пиво или какой-нибудь иной напиток. Часто вместе со зрителями. И они удивлялись этому перевоплощению - вместо мрачной тени в черно-красном плаще, магией или чудом извлекавшей из синтезатора волшебные звуки, перед ними оказывался молодой, не старше двадцати пяти лет, парень с обычной, хотя и на редкость привлекательной внешностью, острым языком и вечной широкой улыбкой, любитель пива и футбола.


Гэбриэлу не было нужды играть вампира в обычной жизни. Он и был им. А его шоу были данью своеобразному чувству юмора, а может быть, идеальной маскировкой. Он настолько связал свое имя с идеей вампиризма, что, вцепись он сейчас в горло кому-нибудь из зрителей, они могли бы подумать, что он сошел с ума и вообразил себя вампиром. Эта маскировка помогала объяснить все странности - то, что он появлялся везде только затемно, жил один - никто не знал где, и многое другое. На любой вопрос он спокойно отшучивался, что "его гроб, в котором он спит, стоит в склепе на одном из городских кладбищ".
Сейчас он сидел за столом один, наблюдая за странным танцем, который демонстрировала молоденькая танцовщица. Это было похоже.. нет, ни на что, по его мнению, не было похоже. Поэтому он лениво следил взглядом за движениями девушки и потягивал вино из бокала. Гэбриэл был красив. Он выглядел чуть старше, чем был на самом деле. Ему было всего двадцать три, когда он стал тем, чем был. Он выглядел латиноамериканцем, хотя на самом деле происходил из родовитой семьи американцев-южан, в его жилах текла некоторая доля крови креолов. У него была смугловатая кожа нежного и мягкого оттенка молока с каплей кофе, темные глаза и черные вьющиеся волосы. Черты лица, слегка огрубленные развитой мускулатурой, все равно были правильными, привлекающими одновременно мужественностью и утонченностью. Поклонницы сходились на одном - его взгляд был нежным. Это была та безотчетная нежность, с которой он глядел на каждую женщину, которая встречалась ему. Но едва ли он сам сознавал это.
- Позволишь угостить тебя бокалом вина?
Гэбриэл деланно вздрогнул, словно бы не слышал, как к нему подошла маленькая стройная женщина в темном платье. На самом деле, он мог расслышать любой, даже самый тихий, звук из тех, что раздавались в помещении. Но об этом никому не стоило бы знать.
- О, Франсин.. Ты меня напугала. Благодарю.
Франсин была француженкой, выглядела лет на тридцать, была обаятельна, умна, слишком нервна и неразговорчива. Когда-то она пыталась стать актрисой, и с тех пор обожала принимать "выразительные" позы и бросать "выразительные" взгляды. Общаться с ней было довольно сложно, но она была самой умной и хотя не самой красивой, но самой очаровательной из его знакомых. С вечной тонкой сигаретой, слишком длинными ногтями с безупречным маникюром темно-бордового цвета и любовью к темным тонам и мрачным историям, она могла бы хорошо смотреться рядом с Гэбриэлом. Но она никак не могла понять, что его сценическому имиджу нет места в его жизни.
- Ах, неужели я выгляжу столь страшно?
Франсин была хороша. Ее можно было бы назвать слишком худой, но все в ее облике было гармонично - и эти тонкие детские запястья и торчащие ключицы не противоречили огромным темно-карим глазам взрослой женщины, в которых читалась одновременно и усталость и жажда страсти. Когда она обращала такой взгляд на Гэбриэла, он привлекал на помощь весь свой опыт, самоконтроль и чувство юмора, чтобы не утонуть в пышущем страстью жерле вулкана, которым казались ее глаза, тонущие в тени от длинных ресниц и прически с пышной челкой.
- Франсин, ты необыкновенно хороша. Но ты подошла так неслышно...
Принесли вино. Франсин взяла бокал, чуть пригубила красное, а в полутьме почти черное, вино и задумчиво устремила пристальный взгляд на Гэбриэла. Но на этот раз в ее взгляде не было той страстности, от которой он всегда слегка краснел. Взгляд был одновременно испуганным и торжествующим, как у ребенка, который украл слишком дорогую для него игрушку.
- Габриэль, могу я с тобой поговорить?
Она всегда называла его так. Гэбриэл поморщился, но постарался сделать это незаметно.
- Да, конечно, моя дорогая Франсин.
- Послушай меня. Я тебя вычислила, Габриэль. Ты - на самом деле вампир.
Гэбриэл замер на краткий миг, недоступный человеческому взгляду, а потом расхохотался самым радостным смехом. Он состроил мрачную физиономию, нахмурил брови и потянулся к женщине скрюченными пальцами.
- О да.. Несчастная, ты раскрыла мою тайну и умрешь!...
Франсин не улыбнулась. Она нервно дернула щекой и прикусила тонкие губы, подкрашенные темной помадой.
- Не паясничай, Габриэль. Я говорю серьезно. Я поняла это. Совсем недавно, но это очевидно. - Франсин приняла одну из своих многозначительных поз, в данном случае это означало, что она ожидает бесчисленных вопросов. Но Гэбриэл промолчал, с улыбкой глядя на нее, и ей пришлось продолжать. - У меня есть доказательства. Я могла бы предъявить их полиции.
Гэбриэл беспечно улыбался, но когда Франсин положила на стол фотографию, сделанную явно плохим фотоаппаратом и в сумерках, но достаточно четкую, чтобы на ней можно было узнать Гэбриэла в спортивной куртке и светловолосую девушку в белом платье, улыбка сникла. Они просто стояли на улице. Но Гэбриэл знал, что было всего через полчаса. И полиция знала.. вернее, знала, что девушка пропала без вести именно в тот вечер, и больше ничего.
- Это все чушь, Франсин. Но то, что ты следишь за мной с этой дурацкой "мыльницей", мне не нравится.
- Нет, не чушь! - голос Франсин сорвался и на них оглянулась молодая пара из-за соседнего столика. Гэбриэл не отреагировал, но его мозг лихорадочно просчитывал все варианты. И он нашел подходящий.. не сразу, но довольно скоро.
- Франсин, не кричи. Давай выйдем на улицу. Если хочешь - я провожу тебя домой.
- Проводи.


Дома Франсин, только скинув туфли на высоком каблуке, устремилась к бару и налила себе полный стакан недорогого бренди. Под удивленным взглядом Гэбриэла она грустно улыбнулась:
- Да, я пью эту гадость. Хороша, если надо перестать дрожать.. вот так, как я сейчас. - Она зябко повела тонкими плечами. Все было до боли очевидно - и смысл каждой позы, и подтекст каждого жеста. Гэбриэл покорно подошел к ней, обнял. Макушка Франсин доставала ему до груди, не выше. Она вцепилась ему в спину ногтями, требовательно царапая, скользила щекой по его груди. Гэбриэл на краткий миг поднял глаза к небу, вкладывая в этот взгляд все свое мнение о происходящем, а потом включился в роль нежного любовника.
Когда все закончилось, Гэбриэл развалился в широком уютном кресле, Франсин - по своей неистребимой привычке - села у его ног. Какое-то время она просто сидела, положив голову ему на колени. Но потом она поднялась и взглянула на него. Гэбриэл перехватил ее взгляд, и понял, что Франсин еще не отступилась от своей идеи. Она взяла с журнального столика очередную сигарету, глубоко затянулась и выпалила:
- Сделай меня такой же, как ты!
- Что ты имеешь в виду? Ты не можешь стать мужчиной... - попытался уйти от неприятного разговора вампир.
- Сделай меня вампиром!
- Я не вампир, Фрэнси.
- А кто же ты? Серийный убийца, маньяк?
Гэбриэл напрягся. По интонации Франсин можно было понять, что в таком случае она тут же вызовет полицию. Убивать ее нельзя - многие видели, как они ушли вместе.
- Нет, я не маньяк.
- Но ты убил эту девицу?
- Да. Убил. - Он помедлил, потом сказал с видом, словно бы сознавался в страшной тайне. - Да, ты права. Я и впрямь вампир.
- Сделай меня такой же!!
Голос Франсин, хриплый после занятий любовью, срывался на крик.
- Нет, Франсин. Не сделаю.
- Почему?
- А зачем тебе это?
- Я хочу быть бессмертной.. хочу быть одним с ночью и тьмой. Хочу выходить на охоту и пить кровь. Хочу летать при полной луне в звездном небе...
Гэбриэл искренне расхохотался.
- Мы не умеем летать. Это все сказки.
- Мне все равно! Сделай это со мной..
- Нет, не сделаю.
- Почему?!
- Не хочу, Фрэнси.
Она подскочила с пола, замахнулась на него рукой, увенчанной грозными остро подточенными ногтями, но он легко поймал ее руку и слегка сжал. Ей не было больно, но Франсин не могла упустить возможности сыграть очередную роль.
- А-ай! Больно..
- И будет больно, если ты еще раз так сделаешь. - Подыграл ей Гэбриэл. Франсин задумалась, прошла взад и вперед по комнате, непрерывно затягиваясь уже третьей, за пять минут, тоненькой сигаретой. Вдруг она остановилась, и торжествующе взглянула на вампира.
- Мне тоже не хочется отдавать тебя полиции, Габриэль! Но, видимо, придется.
В своей одержимости Франсин начинала действовать так здраво и логично, как не умела никогда в жизни. С подросткового возраста она была повернута на вампирах, ведьмах, темной романтике и черной магии, изучала всевозможные культы и ритуалы. Вампиры были ее страстью и идеалом.
- А ты не боишься, Фрэнси, что я попросту сверну тебе шею?
- Нет. Потому что тогда тебя поймают. Нас видели. Нас видели многие. Они знают и тебя, и меня.
- Хорошо, Фрэнси, я сделаю по-твоему.
Франсин робко замерла в той позе, в которой услышала его слова, не решаясь повиснуть у него на шее, как ей хотелось бы. Будущему вампиру это не приличествовало. Гэбриэл с минутным сожалением подумал о том, что из всей их небольшой компании, разбросанной по всему миру, Франсин могла бы быть самым "настоящим" вампиром. Со всей атрибутикой, о которой эти глупцы пишут в книгах. И самым опасным - ее поймали бы тут же, их образ жизни не допускает театра. А кто знает - успела бы она выдать их тайну перед смертью?
Гэбриэл уже несколько минут играл зажигалкой, умело управляя бликом от лампы на ее крышке. Он медленно подошел к Франсин, продолжая бросать блики на лицо Франсин. Она следила глазами за точкой света на крышке зажигалки, пока в ее глазах эта точка не стала размером с огромный шар, и не вспыхнула ярче солнца.
Когда Гэбриэл резко поднял руку с зажигалкой вверх, глаза Франсин закатились. Он ухмыльнулся - насколько же легко было иметь дело с этой истеричкой.. Когда-то он учился на врача. В то время гипноз еще был популярным средством.
"Слушай меня, Франсин. Сейчас ты заснешь. Утром ты проснешься. В руке у тебя будет пакетик. Ты растворишь его содержимое в стакане своего бренди. Потом ты откроешь окно и спрыгнешь вниз. Ты не будешь бояться. Ты не умрешь. Ты станешь тем, кем хотела быть. Ты забудешь все то, что я говорю тебе, но запомнишь мой приказ. Ты будешь счастлива выполнить мой приказ. Запомни, ты станешь настоящим вампиром только после этого, Франсин. Спи".


Франсин проснулась. Было раннее утро. Она испуганно поморщилась, но солнце еще не коснулось окон ее квартиры. Она машинально взяла пакетик, высыпала его содержимое в стоявший прямо рядом с постелью, на сервировочном столике, стакан. Это был кокаин - такая доза, которая была смертельно опасна, особенно в сочетании с алкоголем. Но яд не успел подействовать. Франсин шагнула к окну, распахнула его, легко вспрыгнула на подоконник. Она чувствовала себя предельно легкой и невозможно счастливой. За этим шагом вниз ее ждало исполнение всех мечтаний.
И хрупкое женское тело упало на асфальт. Семнадцать этажей небоскреба встретили ее равнодушными взглядами слепых окон.
Это было идеальное самоубийство.


Когда через пару недель Гэбриэлу сообщили о нелепой смерти Франсин, он был очень огорчен. Многие решили, что их связывали близкие отношения. Несмотря на все это, полиция так и не побеспокоила Гэбриэла. Вероятно, дело показалось ей совершенно ясным.
Никто так и не узнал, что основное огорчение Гэбриэла касалось бесцельно размазанных по асфальту пяти литров крови.
Бессмертные умеют хранить тайны. Среди двухсот или трехсот реальных настоящих вампиров, рассеянных по всему миру, новички появляются очень редко. И еще реже ими становятся те, кто был причастен темной романтики и готических романов.

Вернуться до рассвета.

Информация о материале

Категория: Рассказы

Создано: 03.10.2011, 15:33

Кристина М.Кэрри. Вернуться до рассвета.

Он стоял у самой стены здания, подняв лицо в ветреную ночь, хлеставшую по щекам крошечными, но пронзительно холодными каплями влаги. Капли ложились на лицо, застывая на ресницах и длинных прямых прядях волос мерцающими миниатюрными бриллиантами. В свете фонаря его бледное лицо казалось украшенным бесчисленными драгоценными камнями. Он смотрел на слегка колеблющийся под порывами шквального ветра фонарь и в его глазах с расширенными не-по-человечьи зрачками отражались два качающихся огня. Ветер качал и небольшую сережку, вставленную в мочку левого уха - серебряное колечко с подвешенным маленьким распятием. Дань своему своеобразному чувству юмора. Но все прочее в его фигуре оставалось недвижимым. Его звали Аллен. Он был одет в черный плащ современного и элегантного покроя. Плащ был распахнут, несмотря на отвратительную погоду середины зимы, под ним был строгий темно-синий ти-шот и узкие черные джинсы. Воротник плаща был поднят так, что закрывал щеки. Темные волосы с каштановым отливом модно пострижены под длинное элегантное "карэ". Из кармана торчала часть оправы очков - тонкое золото проволоки, тонкое стекло. По виду он более всего походил на преуспевающего программиста. Которым, собственно и был. Еще Аллен был вампиром. Но это не было профессией. Это было его образом жизни. Сейчас он стоял, замерев, наслаждаясь погодой. Более всего в жизни он любил дождь, а из всех видов дождя - вот такой вот, ледяной, мелкий, моросящий. Но он еще и принюхивался. И прислушивался. Его чувства были обострены и во много раз превосходили человеческие. Вдалеке слышались шаги. Ритм их был неровным: человек спотыкался, ноги его заплетались, он несколько раз поскальзывался, ронял нечто стеклянное - скорее всего, бутылку, подумал Аллен. Человек был пьян. И он шел именно сюда, туда, где между двух складских помещений, почти невидимый в тени, стоял вампир. Аллен едва-едва насторожился. Это была подходящая добыча. Он выходил раз, очень редко два в месяц, находил какого-нибудь забулдыгу или перепившую проститутку, убивал их, выпивая кровь, и затаивался еще на месяц. Вернее сказать, возвращался к своему привычному образу жизни: день и ночь в своем жилище на барже, надежно изолированном от дневного света. В жилище, в котором была широкая кровать, стеллаж с книгами и одеждой, музыкальный центр экстра-класса и баснословно дорогой компьютер, оснащенный всеми ультрасовременными изобретениями. За этим компьютером он и проводил большую часть своей жизни. Иногда он выходил и посещал бары и ночные клубы. Иногда это были гей-клубы. Ему было все равно, общаться с мужчиной или женщиной, ибо ни те, ни другие, не представляли для него никакого интереса. Но женщины иногда бывали слишком наблюдательны и проницательны. А потому опасны. Он не любил убивать, кроме как для еды. Он считал себя хищником. А хищник убивает, только когда голоден или в опасности. Аллен увидел свою жертву. Изрядно подвыпивший рабочий, в грязном комбинезоне, надетом на грубой вязки коричневый свитер. В одной руке он нес бутылку, другой поминутно хватался за ограду набережной, чтобы не поскользнуться. Лицо его было измятым, как ношеный носок.. да и запах исходил примерно такой же, как мог ощутить Аллен своим обостренным обонянием. Аллен быстро, но неслышно для человеческого уха, пошел следом за рабочим. На нем были дорогие замшевые мокасины, которые промокали в такую погоду, но это была единственная обувь, совмещавшая в себе возможность ходить тихо и не привлекать внимания необычным видом. Подойдя к рабочему сзади, он быстро положил обе ладони ему на шею сзади. По его пальцам пробежал парализующий импульс тока, заставляющий все нервы, проходящие через шею, утратить чувствительность на довольно долгое время. Жертва начала бессильно валиться вниз, словно куль с мукой, но Аллен вовремя подхватил его и прислонил к ограждению набережной. Пьяница был жив, в его глазах читалось легкое недоумение. Он был слишком пьян, чтобы испугаться. Это тоже нравилось Аллену - он не любил мучить свои жертвы. Он приник к шее рабочего, нащупав тонкими чуткими пальцами сонную артерию. Его зубы, конкретнее, клыки, были полыми, как у змеи. Но, в отличие от змеиных, он не только выпрыскивал, но мог и всасывать любую жидкость. А точнее, кровь. Прежде, чем начать пить кровь, он впрыснул в сосуд добычи определенное вещество, препятствующее свертыванию крови. В такие минуты он видел себя огромным москитом, летучей мышью, и это смешило его. Он пил, приникнув к сосуду. Со стороны это могло бы выглядеть поцелуем - ни одной капли не проливалось мимо. Его грудная клетка двигалась размеренно и часто, словно он совершал глубокие вдохи и выдохи. На самом деле, из зубных каналов кровь по сложной системе сосудов поступала в резервуары, расположенные в грудной клетке позади легких. Движения мускулатуры грудной клетки и диафрагмы позволяли высасывать из жертвы до трех четвертей крови - всю кровь, помимо той, что находилась в кровяных депо и не содержалась в сосудах, и некоторую часть лимфы. Когда он оторвался от шеи жертвы, тот уже был мертв. Аллен считал это легкой смертью - мозг, лишенный кислорода, просто отключался. На месте укуса не было ни одной капли крови - лишь только две синеватые точки на неестественно белой коже. Аллен тяжело поднялся - после "еды" он всегда чувствовал себя усталым и тяжелым, еще бы, ведь к его семидесяти пяти килограммам прибавлялось еще не менее пяти, выпитых у жертвы. Он с трудом перекинул тело покойного рабочего через ограду набережной, проследил, как оно с тяжелым плеском ушло вниз, в глубину грязной, покрытой пленкой мазута и засоренной всевозможными отходами воды. Он пошел по улице, с трудом поддерживая осанку. Он чувствовал себя примерно так, как чувствует человек, возвращающийся с пышного обеда в кругу друзей: в груди была тяжесть, переходящая пределы приятной. При каждом шаге в боку покалывало и ломило. Аллен дошел до своей баржи, неловко спустился по трапу, вошел внутрь. Оставил мокрый плащ на вешалке при входе, небрежно сбросил на ходу промокшие мокасины. Зашел внутрь помещения, уже неровно двигаясь, и пошатываясь, как человек, получивший изрядную дозу снотворного. На автомате включил систему контроля герметичности и сигнализацию. Она разбудила бы его, если бы в специально защищенное помещение стал бы проникать дневной свет. Он еще успел стянуть с себя одежду, бросить ее на пол и обнаженным упасть поверх разобранной постели, застланной бельем в неброских тонах. Он будет спать так двое или трое суток, пока не переварит всю пищу. Сначала сон его будет тяжелым и мрачным, и он будет не в силах пошевелиться, и половина кошмаров будет навеяна леденящим холодом, который будет тревожить его обнаженное тело, крестообразно распростертое на кровати, лицом вниз, в одеяло. Но через много часов сон сменится более легким, он пошевелится, находя во сне на ощупь край одеяла и толстого пушистого пледа из овечьей шотландской шерсти, завернется в него и уснет еще на много часов. Но теперь лицо его, с тонкими аристократичными чертами, отмеченное печатью аскетизма и надменности, будет по-детски расслабленным и счастливым. Там, во сне, он живет жизнью, которой никогда не живет наяву.. а может быть, той, которой жил несколько сотен лет назад. Там горят яркие свечи в тяжелых канделябрах, кружатся в сложных фигурах танца дамы в высоких напудренных париках, нарумяненные юноши в пышных кружевных воротниках декламируют друг другу сочиненные оды во славу своих дам, скачут богато украшенные экипажи, в которых запряжены лошади, чья сбруя стоит дороже дома крестьянина. Там он кружится в танцах до самого утра, а поздним днем просыпается в своей постели, и дворецкий приносит ему письма в надушенных конвертах, приглашения и визитки. Там он почти что счастлив. А компьютер еле слышно гудит, убаюкивая его, и изредка мерцает зелеными и оранжевыми лампочками модема. По экрану бегут бесчисленные строки - черное на белом, прерываемое иногда зеленым и красным, пишутся бесчисленные логи и сыпятся письма со всего мира - письма, которые приносит программка с изображением летучей мыши. Письма, которые уже не принесет, покашливая от застарелой простуды, дворецкий в камзоле. Аллен спит, и во сне ему вдруг видится, как он выходит в ночь, исхлестанную струями дождя, на поиски добычи, и его дотоле безмятежное лицо искажает нечеловеческая гримаса - не злая, не азартная. Просто лицо хищника, вышедшего на охоту. И охота успешна, и он, торопясь, идет вниз по улице к своему жилищу, но навстречу ему с нереальной скоростью встает огромное багровое солнце. Солнце-враг, солнце-убийца, под чьими лучами его плоть распадается и гниет, и оставляет от него только наполовину разложившееся тело старика. Но этот сон-предупреждение не пугает его. Это просто напоминание - о том, что как бы ни была хороша ночь, всегда нужно вернуться до рассвета.

Вампир (неоконченное).

Информация о материале

Категория: Рассказы

Создано: 03.10.2011, 15:31

Джордж Байрон. Вампир (неоконченное).

Вот уже некоторое время я вынашивал замысел посетить страны, что доселе не часто привлекали внимание путешественников,и в 17году я пустился в путь в сопровождении друга, коего обозначу имнем Огастус Дарвелл. Он был на несколько лет меня старше, располагал значительным состоянием и происходил из древнего рода; благодаря незаурядному уму он в равной степени был далек от того, чтобы недооценивать, либо чересчур полагаться на помянутые преимущества. Некие необычные подробности его биографии пробудили во мне любопытство, интерес и даже известную долю почтения к этому человеку, каковые не смогли притушить ни странности поведения ни время от времени повторяющиеся приступы тревожного состояния, порою весьма похожего на умопомешательство. Я делал еще только первые шаги по жизни в которую вступил довольно рано; и дружба эта завязалась не так давно; мы учились в одной школе, затем в одном университете; но пребывание Дарвелла в тамошних стенах завершилось ранее моего; он был глубоко посвящен в то, что называется высщим светом, в то время как я еще не закончил периода ученичества. За подобным времяпрепровождением я много слышал о его прошлом и настоящем, и хотя в рассказах этих обнаруживалось немало противоречивых несоответствий, я, несмотря ни на что, видел: он - человек незаурядный, из тех, что несмотря на все усилия держаться в тени неизменно привлекают к себе внимание.
Итак я познакомился с Дарвеллом и попытался завоевать его дружбу, что представлялась недосегаемой; какие бы привязанности не рождались в его душе прежде, теперь они словно бы иссякли, а прочие сосредоточились на одном; у меня было достаточно возможностей подметить, сколь обострены его чувства; ибо хотя Дарвелл умел их сдерживать, совершенно скрыть их не мог; однако же он обладал способностью выдавать одну страсть за другую, таким образом, что трудно было определить суть обуревающего его чувства; а выражение его лица менялось столь стремительно, хотя и незначительно, что не стоило и пытаться установить причины.
Было очевидно, что его снедает некое неутолимое беспокойство; но проистекает ли оно от честолюбия, любви, раскаяния, горя, от одного из этих факторов или всех, вместе взятых, или просто от меланхолического темперамента, граничащего с душевным расстройством, я не смог выяснить; обстоятельства, на которые ссылалась молва подтвердили бы любую из этихпричин; но как я уже поминал слухи носили характер столь противоречивый и сомнительный, что ни один из фактов нельзя было счесть достоверным. В ореоле тайны, какправило, усматривают некое злое начало, не знаю, с какой стати; в его случае первое было налицо, хотя я затруднился бы опредилить степень второго - и, в отношении Дарвелла, вообще не желал верить в наличие зла.
Мои попытки завязать дружбу были встречены довольно холодно; но я был молод, отступать не привык, и со временем завоевал, до известной степени, привилегию общаться на повседневные темы и поверять друг другу повседневные, будничные заботы, - подобная привилегия, порожденная и укрепленная сходством образа жизни и частыми встречами называется близостью или дружбой, сообразно представлениям того, кто использует помянутые слова.
Дарвелл немало постранствовал по свету; к нему обратился я за свединиями касательно маршрута моего намеченного путешествия. Втайне я надеялся, что мне удастся убедить его поехать со мной; надежда эта казаласьтем более обоснованной, что я подметил в друге смутное беспокойство; возбуждение, что охватывало его при разговоре на данную тему, и его кажущиеся безразличие ко всему что его окружало, подкрепляли мои упования. Свое желание я сперва выразил намеком, затем словами; ответ Дарвелла, хотя я отчасти и ожидал его, доставил мне все удовольствие приятного сюрприза: он согласился.
Закончив все необходимые приготовления, мы отправились в путь.
Посетив страны южной Европы, мы направили свои стопы на Восток, согласно намеченному изначальному плану; именно в тех краях произошло событие, о котором и пойдет мой рассказ.
Дарвелл, судя по внешности в юности отличался превосходным здоровьем; с некоторых пор оно пошатнулось, однако отнюдь не в результате воздействия какого-либо известного недуга; он не кашлял и не страдал чахоткой, однако слабел с каждым днем; привычки его отличались умеренностью, он никогда не жаловался на усталость, но и неотрицал ее воздействия; тем не менее, со всей очевидностью силы его таяли; он становился все более молчаливым, его все чаще мучали бессонницы, и, наконец, друг мой столь разительно изменился, что моя тревога росла пропорционально тому, что я почитал опасностью ему угрожавшей.
По прибытии в Смирну, мы собирались посетить руины Эфеса и Сардиса; учитывая плачевное состояние друга, я попытался отговорить его от этого намерения - но напрасно; Дарвелл казался подавленным, а в манерах его ощущалась некая мрачная торжественность; все это плохо согласовывалось с его нетерпением отправиться на предприятие, каковое я почитал не более чем развлекательной прогулкой, мало подходящей для недужного; однако я больше ему не противился; и спустя несколько дней мы вместе выехали в путь, в сопровождении одного только янычара.
Мы преодолели половину пути к развалинам Эфеса, оставив за спиной более плодородные окрестности Смирны, и вступили на ту дикую и пустынную тропу через болота и ущелья, уводящую к жалким постройкам что до сих пор ютятся у поверженных колонн храма Дианы - стены, лишенные крыш, обитель изгнанного христианства, и не столь древние, но совершенно заброшенные и разоренные мечети - когда внезапная, стремительно развивающаяся болезнь моего спутника вынудила нас задержаться на турецком кладбище: только могильные плиты, увенчанные изображением чалмы, указывали на то, что жизнь человеческая некогда обретала прибежище в этой глуши.
Единственный встреченный нами караван-сарай остался позади в нескольких часах езды; в пределах досягаемости не наблюдалось ни города ни хотя бы хижины, и надеяться на лучшее не приходилось; только "город мертвых" готов был приютить моего злосчастного спутника, которому, казалось вскоре предстояло стать последним из его обитателей.
Я огляделся по сторонам, высматривая место, где бы я смог поудобнее устроить моего спутника; в отличие от традиционного пейзажа магометанских кладбищ, кипарисов здесь росло немного, и те были разбросаны по всей местности; надгробия по большей части обвалились и пострадали от времени; на одном из наиболее крупных, под самым раскидистым деревом, Дарвеллрасположился полулежа, с трудом удерживаясь в этом положении. Он попросил воды.
Я сомневался, что удастся найти источник, и уже собрался обреченно и неохотно отправиться на поиски, но больной велел мне остаться; и, обернувшись к Сулейману, нашему янычару, который стоял рядом и курил с невозмутимым спокойствием, сказал: "Сулейман, верба на су" (т.е. "принеси воды"), - и весьма точно и подробно описал место: небольшой верблюжий колодец в нескольких сотнях ярдах направо.
Янычар повиновался.
- Откуда вы узнали? - спросил я у Дарвелла.
- По нашему местоположению, - ответствовал он. - Вы должно быть заметили, что в этих местах некогда жили люди, следовательно должны быть и родники. Кроме того я бывал здесь раньше.
- Вы бывали здесь раньше! Какже так случилось, что вы ни разу не упомянули об этом при мне? И что вы могли делать в таком месте, где никто лишней минуты не задержится?
На этот вопрос я не получил ответа.
Тем временем Сулейман принес воды оставив лощадей у источника.
Утолив жажду Дарвелл словно бы ожил ненадолго; и я понадеялся было, что друг мой сможет продолжать путь или, по крайней мере, возвратился вспять, и взялся его уговаривать.
Дарвелл промолчал - казалось он собирается с силами чтобы заговорить. Он начал:
- Здесь завершается мой путь и моя жизнь; и я приехал сюда умереть, но у меня есть просьба, не требование, ибо таковы будут мои последние слова. Вы все исполните?
- Всенепременно; но надейтесь!
- У меня не осталось ни надежд ни желаний, кроме одного только - сохраните мою смерть в строжайщей тайне.
- Надеюсь, что случая тому не представится" вы поправитесь и...
- Молчите! - так суждено; обещайте!
- Обещаю.
- Поклянитесь всем, что... - И он произнес клятву великой силы.
- В том нет необходимости; я исполню вашу просьбу, и если вы сомневаетесь во мне...
- Иного выхода нет - вы должны поклясться.
Я принес клятву; это успокоило недужного. Он снял с пальца перстень с печаткой, на которой были начертаны некие ара бские иероглифы и вручил его мне.
И заговорил снова:
- В девятый день месяца, ровно в полдень (месяц значения не имеет, главное соблюсти день) бросьте этот перстень в соленые потоки, впадающие в Элевзинский залив; на следующий день в то же самое время, отправляйтесь к развалинам храма Цереры и подождите там час.
- Зачем?
- Увидите.
- Вы сказали, в девятый день месяца?
- В девятый.
Я отметил, что именно сегодня - девятый день месяца; больной изменился в лице и умолк.
Силы его таяли с каждой минутой; тем временем на соседнее надгробие опустился аист со змеей в клюве; казалось птица пристально наблюдает за нами, не спеша заглотить добычу.
Не знаю, что внушило мне мысль прогнать пернатого гостя, но попытка моя ни к чему не привела; аист описал в воздухе несколько кругов и возвратился в точности в то же самое место.
Дарвелл с улыбкой указал на птицу и заговорил, - не знаю, обращался ли он ко мне или к самому себе, - но сказал только одно:
- Все идет хорошо!
- Что идет хорошо? О чем вы?
- Неважно; нынче вечером вы должны предать мое сердце земле - на том самом месте, куда уселась птица. Остальное вам известно.
Затем он дал мне указания касательно того, как лучше скрыть его смерть. Договорив, он воскликнул:
- Вы видите птицу?
- Разумеется.
- И змею, которая извивается у нее в клюве?
- Вне всякого сомнения; в том нет ничего необычного; аисты питаются змеями. Но странно, что птица не заглатывает добычу.
Дарвелл улыбнулся нездешней улыбкой и слабо изрек:
- Еще не время!
При этих словах аист улетел прочь.
Я проводил птицу глазами, отвернувшись на краткое мгновение - за это время я едва успел бы досчитать до десяти. Тело Дарвелла вдруг словно отяжелело и бессильно навалилось на мои плечи. Я обернулся и взглянул в его лицо - мои спутник был мертв!
Я был потрясен происшедшим. Ошибки быть не могло - спустя несколько минут лицо его почернело. Я бы объяснил перемену столь мгновенную действием яда, если бы не знал, что у Дарвелла не было возможности вопользоваться ядом незаметно от меня.
День клонился к закату, тело разлагалось на глазах, и мне ничего не оставалось, как только исполнить волю покойного. При помощи янычарского ятагана и моей собственной сабли мы с Сулейманом вырыли неглубокую могилу на том самом месте, которое указал нам Дарвелл: земля уже поглотившая некоего магометанина, поддавалась без особого труда.
Мы выкопали яму настолко большую, насколько позволило время, засыпали сухой землей останки загадочного существа, так недавно скончавшегося, а затем вырезали несколько полосок зеленого дерна там, где землю не настолько иссушило солнце, и уложили их на могилу.
Во власти изумления и горя, плакать я не мог...

Амина.

Информация о материале

Категория: Рассказы

Создано: 03.10.2011, 15:30

Эдвард Лукас Уайт. Амина.

Встретившись лицом к лицу с реальностью невероятного - как это выразил бы сам Уолдо, - он был совершенно оглушен. Он молча позволил консулу вывести себя из прохладного мрака гробниц, через разрушенный дверной проем, на жару сверкающего ландшафта пустыни. Хассан шел за ним не оглядываясь. Без единого слова он взял ружье из вялой руки Уолдо и понес его вместе со своим и ружьем консула.
Консул прошел к полуразрушенному участку стены шагах в пятидесяти от юго-западного угла гробницы; отсюда хорошо просматривались две стены гробницы-с дверью и большим проломом.
- Хассан, - приказал он, - ты будешь наблюдать отсюда.
Хассан сказал что-то по-персидски.
- Сколько щенков там было? - спросил консул у Уолдо.
Уолдо непонимающе на него смотрел.
- Сколько там было детенышей? - повторил консул.
- Штук двадцать или больше, - наконец сказал Уолдо.
- Это невозможно, - фыркнул консул.
- Где-то шестнадцать-восемнадцать, - заверил его Уолдо.
Хассан улыбнулся, хмыкнув. Консул взял у него два ружья, одно отдал Уолдо, и они обошли гробницу вокруг. Здесь тоже были остатки руин и камень, обращенный в сторону гробницы и находившийся по большей части в тени.
- Подходит, - сказал консул. - Садись на этот камень и прислонись к стене; устраивайся поудобнее. Ты слегка потрясен, но скоро придешь в себя. Тебе бы надо поесть, но у нас ничего нет. Во всяком случае, глотни этого.
Он подождал, пока Уолдо отдышится после глотка неразбавленного бренди.
- Хассан принесет тебе свою фляжку перед тем, как уйти, - продолжал консул, - пей побольше, потому что тебе придется провести здесь некоторое время. Теперь слушай внимательно. Мы должны изничтожить эту нечисть. Самца, как я понимаю, нет.
Если бы он был поблизости, тебя бы уже не было в живых. Детенышей не может быть так много, как ты говоришь, но думаю, что нам придется иметь дело с десятком - полный выводок. Мы должны их выкурить. Хассан пойдет в лагерь за топливом и охранниками. А в это время нам с тобой надо смотреть, чтобы ни один из них не ушел.
Он взял ружье Уолдо, открыл затвор, закрыл, осмотрел магазин и отдал обратно.
- Теперь внимательно наблюдай за мной, - сказал он. Он отошел влево от гробницы, остановился и собрал в кучу несколько камней.
- Видишь их? - крикнул он.
Уолдо ответил положительно.
Консул вернулся, прошел вдоль той же линии вправо, сложил на таком же расстоянии еще одну кучку камней, снова крикнул и снова получил ответ. Он вернулся обратно.
- Ты уверен, что не перепутаешь эти две отметки?
- Совершенно уверен, - ответил Уолдо.
- Это важно, - предупредил консул. - Я вернусь к месту, где остался Хассан и, пока он будет ходить, буду следить оттуда. Ты же будешь смотреть отсюда. Ты сколько угодно можешь ходить между этими отметками. От любой из них ты сможешь увидеть меня. Но не отклоняйся от линии между ними. Поскольку, когда Хассан скроется из виду, я буду стрелять в любое движущееся существо. Подожди здесь, пока я не установлю такие же границы своей линии патрулирования по ту сторону гробницы, а затем стреляй во все, что движется вне этой линии. Также поглядывай и вокруг себя.
Есть один шанс на миллион, что самец может вернуться днем, - они ночные животные, но эта берлога не совсем обычная. Будь начеку.
- Теперь послушай меня. Никакой дурацкой сентиментальности по поводу того, что эта нечисть якобы похожа на людей! Стреляй, и стреляй с целью убить. Это не только наша обязанность, но мы еще можем оказаться в опасности, если этого не сделаем. Между мусульманскими племенами здесь мало согласия, но единственное, в чем они единодушны, так это в том, что каждый человек обязан способствовать искоренению этих тварей. Старый добрый библейский обычай забрасывать камнями до смерти распространен и здесь. Эти современные азиаты вполне способны сделать это со всяким, кто небрежно отнесется к этой обязанности. Если мы упустим хоть одного из них и слух об этом распространится, то можно ожидать такого взрыва расовых волнений, с которым трудно будет справиться. Стреляй, я говорю, без всяких колебаний и сомнений.
- Я понимаю, - сказал Уолдо.
- Мне безразлично, понимаешь ты или нет. Я хочу, чтобы ты действовал. Стреляй, когда необходимо, и стреляй в цель, - и консул ушел.
Вскоре появился Хассан, и Уолдо выпил чуть ли не всю его флягу с водой. Он ушел, и вскоре Уолдо стала мучить жара и монотонность его времяпровождения. Он уже ходил как бы в полусне, страдая от жажды, когда появился Хассан с двумя осликами и мулом, нагруженными дровами. Позади тащились охранники.
Состояние транса у Уолдо превратилось в кошмар, когда дым оказал свое действие и начался бой. Его, однако, не только не попросили присоединиться к битве, но предложили держаться подальше. Он стоял в отдалении и смотрел только из любопытства. И все же он чувствовал себя убийцей, глядя на десять маленьких трупов, выложенных в ряд, и воспоминания об этом дне до сих пор представляют для него обрывки какой-то фантасмагории, несмотря на то, что этот день был днем одного из самых чудесных его приключений.

Утром этого дня - когда Уолдо подвергся самой большой опасности - он проснулся рано. Воспоминания о морском путешествии, виды Гибралтара, Порт-Саида, Суэца, Адена, Муската и Басры; переход от регулярной жизни в Новой Англии - дом и учеба - к захватывающим дух чудесам огромной пустыни.
Все казалось ему нереальным, и эта странность настолько досаждала ему, что он чувствовал себя не в своей тарелке; он не мог спокойно спать в палатке. Он долго не мог заснуть и проснулся очень рано, когда только начинало рассветать.
Консул спал, громко храпя. Уолдо тихо оделся и вышел, механически захватив с собой ружье. Снаружи, сидя, с ружьем на коленях, спал Хассан - его сон был не менее глубоким, чем у консула. Али и Ибрагим вчера уехали за продуктами. Уолдо был единственным, кто бодрствовал, во всей округе; охранники, расположившиеся неподалеку, представляли собой не более чем бревна, лежащие вокруг потухшего костра. Уолдо сел на камень в нескольких шагах от палатки. Ему захотелось насладиться этим коротким моментом прохлады между жарким днем и теплой ночью; неверный свет зари уже тушил звезды, усыпавшие небо. Покручивая в руках ружье, он ощутил непреодолимое желание побродить, прогуляться в одиночестве по этой захватывающе огромной бесплодной пустыне.
Когда они только разбили лагерь, он ожидал, что консул - эта комбинация спортсмена, исследователя и археолога - окажется довольно снисходительным наставником. Он с нетерпением ждал того времени, когда совершенно свободно сможет бродить по этим огромным пространствам бескрайней пустыни. В реальности оказалось все наоборот. Первым же указанием консула было:
- Никогда не оказывайся вне поля зрения моего или Хассана, если только мы не пошлем тебя с Али или Ибрагимом. Каков бы ни был соблазн, ты не должен ходить в одиночку. Даже простая прогулка опасна. Ты можешь потерять лагерь из виду, не успеешь и глазом моргнуть.
Поначалу Уолдо подчинился, но потом запротестовал:
- У меня хороший компас. Я знаю, как им пользоваться. Я никогда не терялся в лесах штата Мэн.
- В лесах штата Мэн нет курдов, - ответил консул.
Но вскоре Уолдо заметил, что те несколько курдов, которых они встретили по дороге, с виду были простыми, мирными людьми. От них не исходило и подобия опасности. Их вооруженная охрана, состоявшая из дюжины немытых босяков, изнывала от безделья.
Также Уолдо заметил, что консула мало интересовали руины, мимо которых они проезжали или у которых разбивали лагерь; консул не стремился заниматься пустячными и неинтересными делами. Нахватавшись достаточно слов из местных диалектов, Уолдо постоянно слышал разговоры о "них". "Вы не знаете, здесь они есть?" "Один убит?" "Их следов нет в этом районе?" Такие вопросы он слышал во время разговоров с местными жителями; кто же такие были эти "они", он не имел ни малейшего представления.
Он пытался расспрашивать Хассана, почему он должен быть так ограничен в передвижениях. Хассан немного говорил по-английски и потчевал его сказками о злых духах, упырях, призраках и прочих жутких и легендарных персонажах; о джинне пустыни, появляющемся в человеческом виде и говорящем на всех языках, который всегда готов заловить неверующего; о женщине, ступни у которой повернуты в обратную сторону и которая заманивает неосторожных к озеру и топит их; о зловредных привидениях мертвых разбойников, более ужасных, чем их живые коллеги; о духе в виде дикого осла или газели, который заманивает преследователей к краю пропасти и сам будто бы бежит вперед - простой мираж, который рассеивается, когда жертва падает вниз; об эльфе, появляющемся в виде хромого зайца или птицы со сломанным крылом, который увлекает преследователя к невидимой яме или колодцу.
Али и Ибрагим по-английски не говорили. Но, судя по их длинным разговорам, они рассказывали такие же сказки или намекали на такие же туманные, воображаемые опасности. Подобные детские разговоры о страшных буках только подстегивали в Уолдо стремление к независимости.
Теперь, сидя на камне, он хотел насладиться ясным небом, чистым утренним воздухом, одиноким ландшафтом без присутствия кого-то постороннего, чтобы иметь это все для себя. Ему казалось, что консул просто чрезмерно осторожничает, перебарщивает в своей осторожности. Никакой опасности нет. Он спокойно пройдется, подстрелит, может быть, что-нибудь и уж точно вернется в лагерь до того, как солнце начнет палить. Он встал...
Через несколько часов он сидел на упавшем карнизном камне в тени разрушенной гробницы. Вся страна, по которой они путешествовали, была полна гробниц или остатков гробниц - доисторических, бактрийских, староперсидских, парфянских, сассанидских или магометанских; они были разбросаны везде группами или по отдельности. Исчезли даже малейшие следы городов и деревень, жалкие дома или временные хижины, в которых жили те, кто опекал эти гробницы.
Гробницы же остались - они строились более прочно, чем простые жилища для живых. Гробницы были везде - целые, или разрушающиеся, или разрушившиеся до основания. В этом районе они были все одного типа. С куполом, квадратные, единственная дверь с восточной стороны открывалась в большое пустое помещение, за которым находились погребальные камеры.
В тени такой гробницы и сидел сейчас Уолдо. Он ничего не подстрелил, заблудился, не имел понятия, в каком направлении находится лагерь, устал, ему было жарко, и он хотел пить. Он не взял с собой флягу с водой.
Он окидывал взглядом бесконечную равнину; небо было однородного бирюзового цвета. Далекие красноватые холмы на горизонте переходили в коричневые холмики и дюны; но это ничуть не разнообразило всей желтизны равнины. Вблизи были только песок и камни, один-два жалких кустика, и повсюду виднелись руины - то ярко-белые, то серые, полосатые. Солнце встало не так уж давно, между тем вся поверхность пустыни уже струилась жаром.
Когда Уолдо обозревал окрестности, из-за угла гробницы вышла женщина. Все деревенские женщины, которых видел Уолдо, носили яшмак или чадру или другим образом закрывали лицо. Эта женщина была с непокрытой головой и без чадры. На ней было какое-то желтовато-коричневое одеяние, в которое она была завернута от шеи до щиколоток, без линии талии. Несмотря на жгучий песок, она была босой.
Увидев Уолдо, она остановилась и уставилась на него - так же как и он на нее. Он заметил, что ступни она ставила не по-европейски: не с развернутыми в стороны носками, а параллельно. У нее не было браслетов, заметил он, ни на руках, ни на ногах, не было ни бус, ни сережек. Он подумал, что ее обнаженные руки были самыми мускулистыми из всех, которые он когда-либо видел. Ногти, как на руках, так и на ногах, были длинными, заостренными. Волосы черные, короткие и спутанные, но все же она не выглядела ни дикой, ни непривлекательной. Глаза ее улыбались, и рот тоже изображал какое-то подобие улыбки, хотя губы не раскрылись ни на миллиметр.
- Какая жалость, - сказал Уолдо вслух, - что она не говорит по-английски.
- Я говорю по-английски, - возразила женщина, и Уолдо заметил, что даже во время разговора ее губы заметно не открывались. - Что угодно джентльмену?
- Ты говоришь по-английски! - воскликнул Уолдо; вскакивая на ноги. - Какая удача!. Где ты его выучила?
- В миссионерской школе, - ответила она, слегка улыбнувшись углами своего широкого, но закрытого рта. - Что я могу для вас сделать? - она говорила почти без акцента, но очень медленно и с каким-то ворчанием, переходящим от слога к слогу.
- Я хочу пить, - сказал Уолдо, - и я заблудился.
- Джентльмен живет в коричневой палатке, похожей на половину дыни? - спросила она, не раскрывая губ, со странным ворчанием между словами.
- Да, это наш лагерь, - сказал Уолдо.
- Я могла бы провести джентльмена туда, - ответила она, - но это далеко, и в той стороне нет воды.
- Сначала я хотел бы воды, - сказал Уолдо, - или молока.
- Если вы имеете в виду коровье молоко, то у нас его нет. Но у нас есть козье. Там, где я живу. Это недалеко. Но в другую сторону.
- Показывай дорогу, - сказал он.
Она двинулась вперед, и Уолдо, с ружьем под мышкой, пошел с ней рядом. Она шла быстро и бесшумно, так что Уолдо едва за ней успевал. Он часто отставал и видел, как ее развевающиеся одеяния обнимают статную, гибкую спину, изящную талию и крепкие бедра. Каждый раз, догоняя ее, он оглядывал на нее сбоку, озадаченный тем, что ее талия, так четко обозначенная на спине, совершенно не просматривалась спереди, что ее облик от шеи до колен под бесформенными одеяниями не имел ни талии, ни выпуклостей. Он также заметил искорку смеха в ее глазах и крепко сжатых красных - на удивление красных - губах.
- Сколько времени ты провела в миссионерской школе? - спросил он.
- Четыре года, - ответила она.
- Ты христианка? - поинтересовался он.
- Свободный Народ не признает крещения, - просто ответила она, но с несколько более заметным рычанием между словами.
Он ощутил какую-то странную дрожь - ее губы, через которые пробивались слова, практически не шевелились.
- Но ты без чадры, - не удержался он.
- У Свободного Народа, - объяснила она, - нет обычая носить чадру.
- Значит, ты не магометанка? - решился он спросить.
- Свободный Народ - не мусульмане.
- Но кто же это - Свободный Народ? - настороженно выпалил он.
Она бросила на него злобный взгляд. Уолдо спохватился - он же имеет дело с азиаткой. Он припомнил три дозволенных вопроса:
- Как тебя зовут? - спросил он.
- Амина.
- Похоже на имя из "Арабских ночей", - рискнул заметить он.
- Из глупых сказок верующих, - презрительно усмехнулась она. - Свободный Народ не интересуется такой ерундой.
Ее постоянно закрытые губы и тягучее ворчание между словами поражали его все больше - губы изгибались, не открываясь.
- Ты странно произносишь слова, - заметил он.
- Твой язык - не мой язык, - ответила она.
- Как же получилось, что ты изучала мой язык в миссионерской школе, а сама не христианка?
- В миссионерской школе учат всех, - ответила она, - и девочки Свободного Народа не отличаются от любых других, хотя взрослые Свободные Люди отличаются от горожан. Поэтому они учили меня, как будто бы я родилась в городе, и не знали, кто я есть на самом деле.
- Они хорошо тебя научили, - заметил он.
- У меня способности к языкам, - загадочно проговорила она с ноткой триумфа.
Уолдо внезапно затрясло - не только от ее жутких слов, но просто от усталости.
- Далеко еще до твоего дома? - выдохнул он.
- Вот он, - она указала на дверной проем большой гробницы прямо перед ними.
Через проем они вошли в большое помещение, прохладное из-за толстых каменных стен гробницы. На полу не было никакого мусора. Уолдо, радуясь тому, что они ушли отсверкавшего снаружи солнца, уселся на камень посередине между входом и внутренней разделительной стеной, оперевшись прикладом о пол. На мгновение он был ослеплен переходом от невыносимого сияния утреннего солнца к полумраку внутри.
Когда в глазах у него прояснилось, он огляделся и заметил, что во внутренней стене была проломлена неровная дыра, что говорило о том, что сама усыпальница осквернена. Затем, еще больше привыкнув к полутьме, он внезапно вскочил. Ему показалось, что во всех четырех углах комнаты кишели голые дети. На его неопытный взгляд, им было года по два, но двигались они суверенностью восьми-десятилетних.
- Чьи это дети? - воскликнул он.
- Мои, - сказала она.
- Все твои?- усомнился он.
- Все мои, - ответила она с оттенком хвастливости.
- Но их же здесь не меньше двадцати!
- Ты плохо считаешь в темноте, - сообщила она ему. - Их меньше.
- Но дюжина-то уж точно, - настаивал он, крутясь на месте, в то время как дети плясали и вертелись вокруг него.
- У Свободного Народа большие семьи, - сказала она.
- Но они же все одного возраста, - воскликнул Уолдо; язык у него присох к небу.
Она рассмеялась неприятным, издевательским смехом, хлопая в ладоши. Она находилась между ним и дверным проемом, и поскольку Уолдо стоял против света, то не мог видеть ее губ.
- Сразу видно мужчину! Ни одна женщина не сделала бы такой ошибки.
Смутившись, Уолдо сел. Дети сгрудились вокруг него, смеясь, болтая, хихикая; они испускали радостные возгласы.
- Пожалуйста, принеси мне попить чего-нибудь холодного, - сказал Уолдо; сухой язык едва шевелился у него во рту.
- Сейчас у нас будет питье, - сказала она, но оно будет теплым.
Уолдо ощутил беспокойство. Дети прыгали вокруг него, издавали какие-то странные утробные звуки, облизывались, показывали на него пальцами и, не отрывая от него взгляда, время от времени поглядывали на мать.
- Где же вода?
Женщина стояла молча, руки у нее висели по бокам, и Уолдо показалось, что она стала меньше ростом.
- Где же вода? - повторил он.
-Терпение, терпение, - прорычала она и подошла к нему на шаг.
Солнце освещало ее сзади и создавало гало вокруг ее бедер. Казалось, что теперь она стала еще ниже ростом. Она двигалась как-то украдкой; дети зловеще хихикали.
В это мгновение почти одновременно прозвучали два выстрела. Женщина упала на пол лицом вниз. Дети все хором резко завизжали. Затем она внезапно подпрыгнула на всех четырех и бросилась, качаясь, к пролому в стене, затем с ужасающим воплем вскинула руки, упала на спину, стала корчиться и биться, как умирающая рыба, напряглась, дернулась - и затихла. Уолдо, в ужасе глядя на нее, даже в своем изумлении не смог не отметить, что губы у нее не открылись.
Дети, жалобно пища, пробрались через пролом во внутреннее помещение и исчезли в чернильной пустоте. Едва только успел исчезнуть последний из них, как в проеме двери появился консул с дымящимся ружьем в руках.
- Мы успели секунда в секунду, мальчик мой, - воскликнул он. - Она как раз собиралась прыгнуть.
Наклонив ружье, он ткнул тело стволом.
- Спокойная и безопасная, - заметил он. - Какая удача! Обычно требуется три-четыре пули, чтобы их прикончить. Я видел одну, которая с двумя пулями в легких убила человека.
- Вы убили эту женщину? - возмущенно спросил Уолдо.
- Убил? - консул фыркнул. - Убил! Посмотри на это.
Встав на колени, консул раскрыл полные, сжатые губы -там были не человеческие зубы, но мелкие, острые и редко расставленные коренные зубы и длинные, крепкие, перекрывающие друг друга резцы, как у гончей собаки, - страшное и опасное оружие.
Уолдо ощутил приступ тошноты, но тем не менее лицо и тело женщины своей человечностью вызывали у него сочувствие.
- Вы убиваете женщин потому, что у них длинные зубы? - спросил он, все еще находясь под впечатлением ужасной сцены смерти.
- Тебя трудно убедить, - жестко проговорил консул. - И это ты называешь женщиной?
Он содрал с трупа одежду.
Уолдо стало плохо. То, что он увидел, походило не на женскую грудь, а скорее на живот старой фокстерьерки с щенками, или свиньи со своим вторым выводком: от ключиц до промежности шло десять, в два ряда, вялых сосков.
- Что же это за существо? - пробормотал он.
- Вурдалак, мальчик мой, - серьезно, чуть ли не шепотом ответил консул.
- Я думал, их не бывает, - бормотал Уолдо. - Я думал, что это все миф; я думал, что их нет.
- Я вполне могу поверить, что их нет на Род-Айленде, - мрачно ответил консул. - Но здесь Персия, а Персия - это в Азии.

Перевод А. Флотского